Воспоминания Николая Петровича Гириловича свидетеля трагедии д. Дальва

" . . . Это произошло за десять дней до прихода Красной Армии в наши места — 19 июня 1944 года…

Тот июньский день обещал быть солнечным, небо радовало голубизной. Женщины с ведрами неспешно шли к колодцам. Над хатами курился дымок. Дети еще спали. Никто из местных жителей не знал, что для них это утро станет последним, а дня не будет…

Как теперь стало известно, партизаны возле деревни Дальва перерезали полевой кабель, тем самым нарушили телефонную связь. С этого момента участь нашей деревни была предрешена.

Со стороны деревни Жердяжье послышался гул. Из леса выехали крытые грузовики. Они остановились на окраине Дальвы. С машин стали спрыгивать солдаты с автоматами наперевес. Плотным кольцом они окружили деревню. Всех жителей сгоняли на окраину к дому Василя Кухаренка. До сознания женщин и детей не доходило, что происходит. Ребятишки, которых только что подняли с постелей, плакали. Каратели, подстегивая всех криками и прикладами, начали загонять людей в хату. Двери заперли. Бросили гранату в дом. Вспыхнуло, загудело пламя…

Дальва. Памятник

Гнулись двери под людским напором, но они не поддавались… Я не знаю как, но моей матери с младшим братом Володей удалось вырваться из огня. Автоматная очередь карателей сразила их тут же, недалеко от горящего дома. Некоторые мальчишки пытались выбраться через крышу, но фашисты стреляли по ним из автоматов, и дети падали в пламя

Расправившись с мирными жителями, палачи подожгли деревню с двух сторон.

Горела Дальва…

В пламени пожара погибли 44 человека: 29 детей, 13 женщин и 2 мужчин. Старшему из погибших, моему деду Куприяну было восемьдесят лет. А самому младшему — Косте Кухаренку — около двух. Из 29 детей сожжены 17 девочек и 12 мальчиков. Из них 19 не было еще и 10 лет. Самой распространенной в Дальве была фамилия Гирилович. Ее носили 17 казненных. Вместе с дальвинцами были сожжены мальчик и девочка из других деревень. Это Юзик Гринь из Деделовичей, который помогал родственнице Анне Акулич по хозяйству, и Оля Фалькович из Вязовщины, она накануне, в воскресенье, пришла в гости к Настасье Кухаренок.

В память о жертах Дальвы

Избежать страшной участи мне помог случай. На зорьке мать подняла меня с постели: «Иди-ка, сынок, подмени отца, пусть он позавтракает, а ты попаси коня». Я шел за матерью и все оглядывался на деревню. Тогда и подумать не мог, что вижу эти мирные дома, утопающие в зелени садов, в последний раз. Свою хату я узнавал отовсюду, как бы далеко ни отошел. Узнавал по высокой груше, что стояла рядом со двором. Такой высокой и развесистой груши ни у кого из сельчан не было.

Вот и отец на лужайке. Рядышком пасется конь. Увидел нас отец, поднялся навстречу, рукой взъерошил мои волосы и сказал: «Через час пригонишь коня».

Мать пошла со мной, чтобы потом с отцом пойти в лесной лагерь, который был недалеко от этого места. Она хотела поймать там кур, чтобы зарезать на мясо. Но отец уговорил ее не ходить в лесной лагерь, и они отправились в деревню. Тогда я не знал, что навсегда прощаюсь с родителями…

Они шли, а за ними тянулся зеленый след, — значит, дождя сегодня не будет. Верная примета — есть роса, значит, день будет теплым и солнечным.

Я лег под березой и долго всматривался в небо. Приятно вот так, лежать на спине и смотреть вверх. Облака, кажется, неподвижно стоят на месте. Нет, все-таки плывут на восток. Если пристально смотреть между толстыми ветвями, сразу видно, что плывут, хотя совсем медленно. Лежа я услышал, как раздался взрыв, затем автоматная очередь резким эхом прокатилась через лужайку. Вскочив на ноги, я взглянул в сторону Дальвы и замер: над деревней вставал огромный черный столб дыма, Я схватил пиджак и бросился к лошади. Она шарахнулась в сторону, видно испугавшись моей торопливости. А когда поймал ее, не мог впопыхах открыть железное путо. Бросился бегом к Дальве. Поднялся на пригорок и остановился: горела крайняя хата, в которой жила семья Василия Кухаренка. Я, ничего не понимая, смотрел на горящую хату, потом побежал к своему двору. На бегу увидел, что горит и дом Кастуси Бутвиловской, который стоял на другом конце деревни. Потом вспыхнули и другие. Я видел, как каратели садились в машины, но побежал к своему двору. Хата еще не была охвачена огнем. Через раскрытые настежь двери крикнул:

«Мама!»

Тишина. Никого… На столе — ложки, прикрытая рушником горбушка хлеба.

«Папа!» И снова молчание…

«Костя! Женя! Володя!»

Никто не отозвался. Лишь ветер пробегал по хате, кружил пух из порванной подушки. Я попятился назад.

Искристые длинные языки пламени вздымались ввысь, бушевали, плясали дикий танец над деревней. Пылали уже шесть хат, сараи, постройки. Оглянулся — везде дым и огонь… Бросился к дому Василия Кухаренка.

Камень в Дальве

Рушились стены, раскатывались огромные головни. Меня обдало гарью и еще каким-то непонятным запахом. Недалеко от дома, в огороде лежала фуражка из черного вельвета. Я поднял ее и увидел пуговицу, пришитую синей ниткой. Это была фуражка моего отца, А потом во дворе я увидел женщину и ребенка, только черных-черных

В моей памяти до сих пор ужас того страшного июньского дня, черного понедельника, когда Дальва умирала, умирала мучительно, тяжело… Этот ужас не давал мне остановиться и гнал теперь из деревни…

На коне, которого нашел на прежнем месте, я помчался сначала к нашим шалашам и землянкам, где обычно прятались сельчане от карателей. Может, кому-нибудь удалось убежать из пылающей Дальвы…

«Эй!» — крикнул я изо всех сил, но из горла вырвался какой-то хрип. Почему-то крадучись, я подошел к землянке. Конь так же осторожно ступая, шел следом. И вдруг я отшатнулся. В землянке что-то брякнуло, и на пороге показался… кот.

«Васька, Васька», — зашептал я. Кот, подняв пушистый хвост, бросился ко мне. Это было еще одно, кроме коня, живое существо из нашей Дальвы. Больше никого…

Дальва - сестра Хатыни

День и ночь горела Дальва, дымилась головешками, поблескивала красными угольями в горячей золе.

Еще и назавтра, и на десятый день над остывающим пепелищем стоял густой тяжелый запах. Ветром его доносило до близких и дальних деревень. Не давал дышать этот запах смерти и горя.

Десять дней и ночей лежали под открытым небом обгоревшие трупы и кости. Шел дождь, пекло солнце. Некому было хоронить… Да простят мертвые живых: не могли они в тех ужасных условиях выполнить свой христианский долг, когда оккупанты под натиском Красной Армии покидали белорусскую землю и шли через сожженную Дальву на запад.

Только через десять дней, 29 июня, во второй половине дня, появились наши краснозвездные танки. Из окрестных деревень Рубежино, Острова, Становища, Крутые Горы, Ровнядь, Шашки на место трагедии пришли жители, а также партизаны, чтобы похоронить останки сожженных дальвинцев.

Памятник в Дальве

Накануне прошел дождь, размыл страшное пепелище. Недалеко от дома, где были сожжены мои земляки, выкопали братскую могилу. Люди осторожно растаскивали черные головни, находили под ними и приносили, в огромный деревянный ящик тех, кого звали дальвинцами. Трупы нашли и в погребе под хатой Василя. Узнавали их не по лицам, а по остаткам одежды, обуви. Наверх в деревянный ящик положили обугленных, черных-черных мою мать и брата. На веревке ящик опустили в желтую яму.

Женщины плакали, старики окаменело стояли рядом. Трижды ударил залп. Трижды эхом отозвался лес. Не отозвалась только Дальва. Ее уже не было на свете… У меня в голове забили, заухали тяжкие звоны. И черная земля, и черные трупы вокруг черного пожарища пошли быстрым кругом — все быстрее, быстрее…

Меня подхватили под руки женщины, не дали упасть, плача и причитая повели от этого страшного места. С кем же я останусь, кто мне поможет в жизни, что будет дальше? Не хотелось верить, что больше никогда не увижу родных, друзей, с которыми мечтали о будущем, ожидали светлого дня Победы…

В скором времени были поставлены три деревянных креста разные по высоте: старшему, среднему и младшему поколениям сожженных дальвинцев. Братскую могилу оградили тогда деревянной оградой. . ."

Источник

Главная страница - Logoysk district - Villages - Воспоминания Николая Петровича Гириловича свидетеля трагедии д. Дальва